Юля про многолетнее мазание по стенкам.

Я помню очень ярко из детства ситуацию, когда мне было около 7-8 лет и я каталась на велосипеде во дворах около своего дома. Одна девочка, из неблагополучной семьи, говорили, что мать ее пьющая и водится с зэками, столкнула меня с велосипеда, когда я проезжала мимо нее. Меня, конечно, это задело, и я вскипела. Я помню, что я, поднявшись с земли, вцепилась ей в волосы, ударила и очень жестко ей говорила, чтобы она не смела ко мне подходить. Эта девочка не ожидала такой реакции, так как дети со двора ее боялись. Больше я с ней не встречалась. Но теперь я понимаю, что тогда это было мое последнее, более чем за 30 лет, движение в сторону защиты себя, решить свой вопрос и проявить свою точку зрения. На самом деле я испугалась и боялась эту девочку. И боялась, что она начнет меня караулить на улице, чтобы отомстить. И после этой ситуации я уже и не помню, чтобы я когда-то могла сделать шаг в сторону решения своего вопроса, высказывания своей точки зрения, осознанного расставания с кем-либо, если видела, что мы движемся в разных направлениях, постановки на вид, если человек делает ошибку, врет, ворует, малодушничает и тому подобное. И, конечно, в первую очередь я была такой с родителями и родственниками. Я много лет мазалась по стенкам и не могла решить вопрос с тетей, которая, как я теперь вижу вовсе не хотела меня в чем-то ужимать или мне навредить, а наоборот помогала мне решать мои вопросы и с поступлением, и с репетиторством, и со здоровьем и много еще чем другим. Но тогда я все это воспринимала, как ее жесткое вмешательство в мою жизнь. Однако, слова об этом ей никогда не говорила, что меня что-то там не устраивало, а все сливала маме, которая меня в этом поощряла. Я не могла решить вопрос и с другой тетей, которая позиционировала себя такой, что она радеет за счастье ее дочери и племянниц, в том числе и меня, но по факту и своим примером жестко диктовала свои условия и свое мировоззрение, что женщина может только за счет мужчины решить свой вопрос, что только выйдя замуж и родив ребенка, мы заживем счастливо, что смысл жизни только в этом. Что творчество – это все несерьёзно. Что самореализация – это все придумки. Что образ жизни, в котором живет наш клан – это норма и по-другому быть не может. Что мужчина, с которым я в отношениях, мне не годится лишь потому, что он жмот, и не принес на встречу с ней и моей мамой цветы. Но в то же время она жестко продолжала гнуть, что мне пора замуж, рожать ребенка и что на худой конец и этот сойдет. Я это все проглатывала, хотя уже тогда понимала, что так, как живет тетя, – это не просто болото, это сплошной морок и гибельная трясина. Но продолжала мазаться по стенкам, и мажась по ним становилась ее подобием и втекала в ее мировоззрение, намертво цепляясь за каждого мужчину, с которым начинала отношения.

Я не могла решить вопрос и с мамой, не говоря уже о простых бытовых вещах, как, например, договориться с ней по поводу готовки еды. А после того, как она продолжала продавливать свое, подставляя мне жареную картошечку с сальцем, я не могла поставить ей на вид, что она вытворяет, куда она меня двигает и не вписываться в очередное ночное поедание приготовленного ею. Я не говорю уже о более глобальных вещах, как то, что мама себе позволяла поздно приходить с гулянок, каждый раз обещая в следующий раз меня предупреждать и держать в курсе о времени ее прихода. Я каждый раз, ожидая ее до утра, не спала, гоняла жива она или нет, думала, что вот она придет и я все ей выскажу, приму кардинальные меры. Но когда она приходила, я растекалась маслом по стенке и вписывалась в ее очередные пустые обещания и громогласные декларации о неземной «любви». А ведь я могла решить вопрос, в первую очередь свой душевный вопрос, уйдя, например, жить к бабушке. Но увы, теплая гнилая норка и мама, поощряющая меня в разопсевании, мягко сказать, меня устраивали. Я не могла решить вопрос и с папой, и договориться с ним по поводу работы, чтобы не ходить и клянчить у него деньги, а реально зарабатывать их. Я даже не могла ему просто проговорить, что мне было стыдно у него просить деньги и таким образом как-то порешать вопрос и со стыдом, и с денежками. Просто не молчать. Поскольку то, что делал папа, было тоже очень неразумно. И он-то видел, как я мажусь по стенкам, прося у него каждый раз деньги. И он меня в этом, получается, поощрял. Я не открывала рот и тогда, когда меня не устраивало то, как жили мои родители до развода, хотя понимала, что это просто театр, а не семья. Я молчала и тогда, когда меня жестко задевало и то, что папа обещал мне к окончанию университета и машину, и квартиру. Я в своем сознании эту обиду разгоняла до неимоверных масштабов, но слова об этом папе не говорила. Зато за его спиной, находила в лице той же мамы, поощряющих эти гоны.

Я и в отношениях с мужчинами боялась открыть рот, и только могла истерить или хамить, но никогда не решала вопрос в разуме и не проговаривала, что меня то-то и то-то не устраивает. И на работе мазание по стенкам продолжалось. Меня не устраивало то, что творили мои коллеги, то, что мой директор сталкивал нас лбами, то, что он не хотел платить больше за повышение результатов, декларируя и вписывая нас в то, что мы ведь словно семья. А ведь мне было так стыдно просить у папы денег, и у директора тоже. Если я что-то и получала в жизни, то это было за счет ужимок, манипуляций, конючения, истерик, скидываний в маленькую, капризную девочку, но никогда за счет ровного, человеческого, без мазания по стенкам, прямого и искреннего решения вопросов.

И, конечно, после стольких лет, когда я, работая со Стасей начала понимать, какая это жесть, какой зашкаливающий уровень лезущей со всех щелей гнили, какая это бессовестность и какие у меня результаты по жизни от решения вопросов таким образом, я прикладываю силы не мазаться по стенкам, менять свой образ жизни, мировоззрение, учусь слышать свою душу, а не загонять ее в мрачные подвалы, шуршу, не ленюсь и по вечерам не залипаю перед телевизором, а читаю, вникаю, изучаю, учусь грамотно говорить, строить образы, занимаюсь творчеством, поднимаю все те залежи нерешенных вопросов и проблем с родителями, с родственниками, с клиентами, с приятелями, с шефом, с коллегами, с людьми, с которыми я взаимодействую по ходу, с соседями и так далее. Но убрать эту накопленную за много лет гниль и стать не мажущейся по стенкам в одночасье очень сложно. И это желание размазаться по стенке, сровняться с землей, у меня, конечно, еще очень сильно. И когда мне звонит, например, папа, поздравляя меня с днем рождения на день позже, да еще гонит на моего мужчину, мне сложно сориентироваться и поставить ему на вид, то что он себе позволяет, и я снова становлюсь той мажущейся малолетней девочкой, хотя мне по факту уже не 10, не 15, и даже не 25 лет. Я просто становлюсь той стыдливой, не способной решить простейший вопрос, гнилой, боязливо трясущейся овечкой, что у нее отберут кусок сена, и не вижу того, что мне уже 37 лет, что я сама себя обеспечиваю, что я путешествую по миру, что у меня 2 высших образования, что я в разы более дееспособная, чем папа, что знаю еще 2 языка, что я могу решать вопросы, касающиеся и больших денег, и жестких ситуаций будучи в себе, что я даю советы своему шефу в плане ведения бизнеса и тому подобное. Все это я напрочь забываю, и впадаю в состояние той пятнадцатилетней Юли, которая просит у папы денег. Или когда моя тетя позволяет себе заявлять, мол, зачем я хожу к психологу, ведь она (тетя) может оказать мне любую психологическую помощь. Хотя сама тетя даже простейшего вопроса у себя на работе решить не может, когда просто нужно проставиться, накрыв столы для начальства и коллег. А у меня теперь решение таких вопросов и пяти минут не занимает. Получается, раз моя тетя такое себе позволяет говорить, значит она все еще видит меня пятнадцатилетней Юлей, смотрящей ей в рот, считающей ее авторитетом из авторитетов, и мечтающей стать похожей на нее. И, безусловно, после стольких лет мазания по стенкам, потолкам и полам, неспособности не то, что поставить на вид, а даже сказать свою точку зрения, моим родственникам никак не принять то, что я взрослая 37- летняя женщина, живущая за границей, полностью сама себя обеспечивающая, имеющая свой близкий круг, несравнимо с ними умеющая решать вопросы, путешествующая несколько раз в месяц по миру, что я имею свою точку зрения и открываю рот, и могу им говорить и показывать, что они, мягко сказать, делают ошибки, говорить то, что их мировоззрение, их методы решения вопросов, их видение привело их к полной нереализованности и краху на всех пластах жизни.

И что любопытно, теперь я вижу, что начни я уже тогда в 14–15 лет открывать рот, говорить свою точку зрения, решать свой вопрос, то многих теперешних проблем просто бы не было. Так как уже тогда многие бы были поставлены на место. Мама бы знала, что если она не перестанет продолжать гнуть свое с гулянками, то я решу вопрос с жильем и не вернусь жить к ней. Возможно, она бы и не стала такой скинувшейся, недееспособной, закрывшейся в своей норе обиженной на весь мир женщиной. Папа бы знал мою точку зрения, что я думаю по поводу его второй жены и, возможно, не вписался бы в то, во что он вписался. И моя тетя не позволяла бы себе говорить мне, что я инфантильная дурочка, у которой все ездят на шее. И получается так, когда мы мажемся по стенкам, не высказываем свою точку зрения, не живем своим образом жизни, мы не только свою душу губим, но таким образом своих близких поощряем во всей их гнили, ошибках, взращивании гордыни, недееспособоности, разопсевании и отказе жить по душе.