Музыкант-профессионал. Музыкант-любитель. Профессионально-непрофессиональный архетип.

Уникальность этого архетипа заключается в том, что он распространяется (про исключения я здесь писать не буду) на тех, кто занимается музыкой профессионально, кто в период обучения в школе посещал в качестве дополнительного профессионального обучения музыкальную школу, кто не посещал никаких профессиональных классов по музыке, но имеет непосредственную тягу и время от времени сочиняет или играет самостоятельно.

В основе этого архетипа лежит всепоглощающая страсть, даже всесжирающая страсть. Это люди страстно-опьянённые музыкой, музыканты-страстолюбцы (очень любопытен рассказ Леонида Рохлина «Страстолюбцы» в связи с образом страстолюбцев-профессионалов). Причём это не творческое начало, сублимировавшееся в музыке. Это соединение нескольких составляющих: и момента, когда атьма превращается в душу; и момента сепарации — когда душу как тонкое тело оставили, а божественную искру изъяли, вложив туда ядовитое пламя; и сексуальной похоти, кричащей через все фибры очень голодной души и очень голодного плотного тела. А зачастую это не сексуальность, а тяга совсем иного рода. И тяга эта нечеловеческая, тяга звериная. Тяга, связанная с желанием даровать или лишать жизни то или иное существо. Если музыкант вожделеет, то он вожделеет без остатка; если он мучится в судорогах «любви» от того, что его оставили, то чуть ли не до полного испепеления себя, болея и страдая годами; если он творит, то уходит в творчество всецело, и вот здесь очень любопытный момент: если его душа в состоянии хоть немного трансформировать страдания, то из-под его пальцев вытекает очень красивая мелодия, в которой он избывает свою боль; если же ему свою боль не отпустить, то он в звуках воплощает вереницу болевых ощущения, порой очень тёмных и очень мрачных… И когда человеку, зачастую известному в очень широких и одновременно в очень узких кругах, видится, что он дошёл до наивысшего пика своего духовно-творческого расцвета, на поверку выходит и так, и совсем не так. Он на пике. Но чьём? Он взлетел. Но куда? И кто помог? Он дока. Он мастер. Но кто ему помог им стать? Некоторые знаменитости-корифеи доводят себя в музыкальных изысках до такого состояния, что не в состоянии отличить бытовую реальность от виртуальной реальности. Они как и в музыке, так и в реальности живут в фантасмагорическом калейдоскопе звуковых видений, обрамлённых йогическими практиками. Если в их грёзах пред ними является прекрасная муза, ниспосылающая им очередное творческое озарение и вдохновение и после этого у них рождается нечто потрясающее их самих, то и в реальной жизни, придя домой и открыв интернет и решив, например, с кем-нибудь познакомиться или заняться виртуальным сексом, они в любой проходимке будут видеть музу, а в любой лживом намёке будут видеть свет искренности. А имея кучу нереализованных желаний, они попадаются как мальчишки в собственно же расставленные силки. Ловушки их поджидают на каждом шагу. А они в ожидании сладких бесплатных конфет в свои далеко уже за 40 лет бегут в эти западни стремглав, к своему удивлению не получая эту сладкую конфету, а став в очередной раз жертвой паразитов или шантажистов, или кого-то ещё. Страсть, всепоглощающая страсть правит их рассудком. И проблема в том, что данные ситуации их ничему не учат. В следующий раз они наступят на те же грабли

Они сами, не осознавая того, используют музыку, музыкальные инструменты и наэлектризованный экстаз в качестве дверей в миры, которые видят сверхдуховными и сверхнаполненными божественным сиянием или неземным светом. Но парадокс заключается в том, что их видение их творческой виртуальной реальности, выражающейся в звуковой вязи создающихся ими полотен, абсолютно не соотносится при первом поверхностном рассмотрении с их обыденной реальностью. (При повторном и более внимательном рассмотрении всё соотносится и связывается и при желании можно увидеть чёткие закономерности). С пика музыкального Олимпа они низвергают себя в пучину личностно-бытовой разрухи. Если им удаётся найти пристанище в виде профессиональной ниши или создать семью, в которой они смогут спрятаться от реальности до поры до времени, то они на какое-то врем спасены. В их душах живёт дикая тяга как к самоиспепелению, а порой и самоистязанию, самонаказанию, так и тяга к уничтожения другого. Увидеть это порой очень сложно, так как внешне это совершенно обычные люди и даже ничем неприметные. Порой это очень респектабельные, очень уважаемые, имеющие ряд отличий и определённых заслуг, профессионалы-музыканты. Но если вникать в их образ жизни, в их интересы, в их пристрастия и просто не закрывать глаза на них самих, можно увидеть ту подноготную, которая резко отличается от их зачастую стёртой внешности. Бывает, что некоторые из них обладают очень утончёнными лицами, и даже ликами. Но бывает и звериный оскал просвечивает нескрываемо сквозь миловидное выражение лица. Их безудержная страсть, словно, скрипичный ключ открывает все кладовые нотного стана и в одной из них, самой потаённой кладовой их сознания, откуда они достают красивую, но уже стлевшую с личинками одежд, они находят ту драгоценность которую одновременно и вожделеют и боятся, — возможно, своих предков, а возможно, и свою. Словно бы, сгнившими травами опутана и пронизана насквозь их душевная лопоть. Они возносятся и сами же себя низвергают, они эйфорят и безумствуют, когда приступ наркотического опьянения заканчивается, они приближают и готовы сделать своим наперсником и чуть что не по ним, готовы посадить в острог или вздёрнуть на дыбе. Если они тебя как бы приняли, то как бы платят тебе собой, признавая тебя и привязываясь к тебе, одновременно потребляя тебя. Если не приняли, то будут пытаться сгноить. Они не лукавы. Они одновременно и необыкновенно проницательны, и чудовищно безумны, когда скидывают все личины. Эпохи страстных эмоций, безудержной чувствительности канули в лету и нам сложно даже представить, что такое сущностная музыкальная среда, хотя, безусловно, отголоски тех бурь и цунами царят и по сей день за кулисами любого театра. В двулогии «Консуэло» и «Графиня Рудольштадт» Жорж Санд воспела гимн музыкантам, опьянённым безумством собственного творчества. Музыканты до прозрачности ранимы или до железобетона непробиваемы (что суть одно и то же), очень тщеславны; они дышат звуками литавр и не готовы сойти с раструбов духовых инструментов; бывает их экзальтированным гением правит сумасбродство; порой они являют собой прообраз мировой души, вместившей в себя всю звуковую палитру; многие их них приверженцы великих идей о спасении человечества. Они отчасти романтики, отчасти палачи. Вспоминаю Нормана Стэнфилда по прозвищу «Стэн», возглавляющего отдел по борьбе с наркоторговлей (и одновременно ею же и занимающегося), из фильма «Леон», которой употреблял кокс и боготворил музыку, испытывая оргазмическую истому в предвкушении убийства. И именно поэтому своим полицейско-музыкальным слухом и обонянием он смог распознать Леона. Стен и Леон — две половинки одного целого, олицетворение закона и антизакона, очень тонко, по-музыкальному, чувствующие мир. Но если Стен был любитель и знаток высокой музыки, то Леон обожал более низкопошибную музыку, и тем не менее музыку, — американские мюзиклы.

Что-то гнилое и непотребное на уровне звука кривящего прозрачность и свет пространства, но приносящего от этого истинное наслаждение тонкому телу, на заре становления их атьмы они впустили в себя. Когда-то что-то подобное сделал и Мелькор (или Моргот) — айнур из легендариума Дж.Р. Толкина. Возможно, уровень их духовной чистоты и непорочности стал тому причиной. Наивность без знания и видения жизни приносит много горя. Она, словно бы, отделена от мира. Или же это духовное тщеславие, змеёй, обвившее атьму и превратившее её в ядовитую душу. Они не одухотворены вдохновением. Они им одержимы в минуты экстаза. Это не божественная наивность. Это чудовищное отрицание бивалентной реальности, требующее расплаты и становления тем, что отрицал, или провозглашения через себя того, что отрицал. Но ни их внутреннему, ни их внешнему взору это не разглядеть. Хотя они это чуют.

Они могут быть просто ремесленниками или очень талантливыми импровизаторами. Внешне по-детски озарёнными. Внутренне съедаемы собственным огнём распалённой обиды. Если они обиделись, то ждите не грозы с громом, градом и сверкающими молниями, а ждите какого-нибудь ядовитого кислотного дождя с снежными хлопьями, пронизанными излучениями атомного реактора. Всю жизнь они, словно, качаются на гормональных качелях, так и не познав суть гармонии, хоть и изучали её (музыкальная гармония — связь, порядок, строй, лад; слаженность, соразмерность, стройность звуков; «гормоны» и «гармония» слова однокоренные): от превышающих норму эндорфинов до всё сметающего тироксина с вкраплениями адреналина. Они могут быть не только музыкантами, но и профессиональными поэтами, актёрами, режиссёрами, художниками и т.д. Многие из них находятся в беспрестанном поиске себя, увеличивая тем самым свои проблемы и запутывая ещё больше дорожки к самому себе. Многие из них двигаются в жёсткой связке с государственными образовательными заведениями высшей школы в разных странах мира, а также в связке с высшими эшелонами власти. Ведь музыка как и слово меняет умы и оказывает мощнейшее влияние на сознание человеческое. Их души знали, на что шли.

P.S. Когда-то на Руси были скоморохи (как в Европе трубадуры или миннезингеры), высшая каста которых называлась мазыками или музыками. Со временем скомороший или офеньский, или мазыкский язык перешёл в блатную феню и стал языком воров, тех самых, которых называют мазуриками. И что любопытно, свой язык мазурики называли «музыкой», а «ходить по музыке» означало говорить на их языке. Если скоморошьи пляски были выметены, песни трубадуров и миннизингеров стёрты, то почему бы и музыку не повернуть вспять как времена наничь и не вложить в звук совершенно обратную суть, который меняет звуковой рисунок души не только тех, кто слушает, но и тех, кто создаёт?..